Публика Выбирает Сама — Брат

Публика Выбирает Сама - брат
В зеркале заднего вида багажник. Это железный саркофаг на колёсах, и крышка багажника прижата плохо, что даже сквозь шум ветра слышно, как внутри что-то перекатывается на поворотах, хотя он знает, что ничего там не может шевелиться. Там установлен контейнер, закреплён ремнями, и всё, что там может шевелиться, - это только его собственное воображение, подогретое запахом формалина, который просочился сквозь уплотнитель и теперь смешивается с вонью дешёвого бензина и нагретого пластика.
Он везёт брата. Но он не называет это так, потому что если назвать, то придётся признать, что брат - это уже не брат, а объект, который требует определённого температурного режима и бумажек на постах. Бумажки у него есть, справка из морга, где сказано: "для захоронения". И подпись, и печать есть, и он думает, что печать - это единственное, что отличает этот груз от простого мусора, который можно выбросить на обочине.
Солнце стоит в зените, и тонировка, эта дешёвая плёнка, которая идёт пузырями у зеркал, превращает свет в мутный кисель, но всё равно жжёт лицо. Он трогает щёку - она горячая, как сковорода.
Ему нужно доехать до Воронежа, а потом до дома, и чтобы в багажнике не поднялась температура. В морге сказали, что цинк держит холод, но не вечно, и если он не успеет за двое суток, начнутся необратимые процессы, и тогда даже печать не спасёт.
Он едет из Ростова. В Ростове он забрал этот контейнер на рассвете. Приёмщица, тётка с красными глазами, спросила: свой?, и он кивнул, хотя не был уверен, что "свой" — это правильное слово. Брат был старше на четыре года, и они не виделись почти три года, потому что брат уехал в ту сторону, где не ловит связь.
В обычной жизни брат был сварщиком. И теперь он везёт его домой. Навигатор показывает, что до дома шестьсот тридцать километров, но дом - это не его дом, а дом матери, и он не знает, как сказать ей, что брат не просто не приедет на Новый год, а что он вообще больше не приедет никогда. Мать слепая на один глаз, и он боится, что она не увидит его лица, когда он скажет это. А может, это и к лучшему. Он планировал сказать это как-то мягко, например: "Боря не сможет, у него работа", но потом понял, что врать нельзя, потому что в багажнике лежит доказательство, и его запах не спрячешь даже за двойным стеклом.
Он останавливается на заправке. Стекло опускает. В салон врывается воздух. Густой. Сухой. Смешанный с гарью. Смешанный с пылью. На заправке мужик в жилете смотрит на его номера - они из другого региона, и мужик спрашивает: Далеко путь держишь?. Он отвечает, что да, в гости, и это почти правда.
Он берёт кофе в картонном стаканчике, но не пьёт, потому что кофе горький, а внутри у него всё горит от усталости и голода, но есть он не может Он смотрит на здание заправки, на табличку туалета за 20 рублей. Вспоминает, как в детстве они с братом ездили на море, и брат всегда покупал ему мороженое, даже когда денег было в обрез. Теперь он покупает себе мороженое, но оно плавится быстрее, чем он успевает его съесть, он бросает его в урну, потому что сладкое сейчас кажется кощунством.
Дальше - трасса. Он включает музыку, кассета с "Кино", старая запись, и голос Цоя кажется ему голосом брата, потому что брат тоже любил этот голос и часто орал "мы ждём перемен" на кухне, когда ещё они жили в коммуналке. Перемен не случилось, случился цинк. Он выключает музыку, потому что петь не хочется, а слушать - тем более.
Он думает о том, что везёт брата не к матери, а к отцу, который умер пять лет назад, и лежит на кладбище за деревней, и могила отца уже заросла крапивой, но он обещал, что похоронит их рядом. Теперь придётся копать, или просить соседа, или заплатить экскаваторщику. Он считает деньги в голове, и это помогает не думать о том, что внутри контейнера могло бы быть лицо, которое он узнал бы даже после всего. После всего. В морге ему не дали открыть, и он благодарен за это.
Его тормозят полицейские. Молодой, с щетиной, смотрит в права, потом в багажник. Он отдаёт им бумажку, и они читают, и лицо у старшего становится такое, будто он увидел призрака. Старший машет рукой: езжай. И он едет, и в зеркале видит, как они стоят и смотрят ему вслед, и он знает, что они поняли, что в багажнике - не контрабанда, не сигареты, а что-то страшнее, что-то, что нельзя потрогать, но можно почувствовать по запаху.
Кемарит. Веки тяжелеют. Он почти въезжает в грузовик, но в последний момент выворачивает руль и съезжает на обочину. Грузовик сигналит, и этот гудок - как выстрел. Он просыпается. Он смотрит в зеркало, и ему кажется, что из багажника доносится стук, но это просто реле холодильника, который он включил в прикуриватель, чтобы поддерживать температуру. Он знает, что это реле, но всё равно проверяет.
Он выходит из машины, идёт к багажнику, прикасается рукой к крышке - она холодная, металлическая, и он думает о том, что где-то там, за ленточкой, остался последний разговор, последний звонок, где брат сказал: я скоро, маму не беспокой.
Он не беспокоит. Он сам сейчас как этот груз - холодный снаружи и горячий внутри, и единственное, что движет им вперёд, - это инерция.
Он садится обратно, заводит мотор, машина чихает, но заводится. На панели загорается чек, но он не обращает внимания, потому что до дома осталось двести километров, ему плевать на чек, он доедет на одном колесе, если надо. Включает поворотник, выезжает на трассу, и ветер в окне теперь не такой жаркий, потому что уже вечер, и он вспоминает, что сегодня - суббота, а завтра - воскресенье, и если он успеет, то похороны будут в понедельник, а в понедельник он должен быть на работе, но он не будет, он скажет, что умер брат, и это не будет ложью.
Он едет дальше. В голове только дорога, белая разметка, которая мелькает под колёсами, цинк за спиной. Он просто едет, из ночи в ночь, из точки в точку, и единственное, что он может сделать, - это доставить груз, потому что иначе всё, что осталось от брата, просто исчезнет.
Он нажимает на газ, и тачка рыгает, он чувствует, как в багажнике что-то по-прежнему молчит, и это молчание громче любого разговора. Он едет, и это всё, что он умеет.